Однажды, после концерта в школе милиции мы с двумя полковниками
решили продолжить знакомство у меня дома. Они позвонили в мою
квартиру, представились, что из МУРа, спросили, здесь ли живет
Олейников. Жена сразу притихла. А я, спрятавшись, таял от
удовольствия. Муровцы попросили опознать тело. Бедной Ире тут же
стало плохо. А я хоть и был пьяный, но понял: переборщил. Встал,
отряхнулся, захожу, спрашиваю: «Ну, как шутка?» Тут-то Ира мне
половником и вмазала…
А через год Ира тоже решила подшутить надо мной. После концерта в
Минске приезжаю в гостиницу и нахожу под дверью записку: «Очень хочу
с вами познакомиться, жду вас в таком-то номере». Я быстро
нарядился, надушился, прихожу в искомый номер, открываю с заранее
приготовленной улыбочкой дверь… — а там моя Ирина, стоит и так
злорадно улыбается — ага, мол, попался, кобель проклятый!..
Илья ОЛЕЙНИКОВ, артист
Писать песни я начал в 1969 году, причем при достаточно необычных
обстоятельствах. Дело в том, что в тот период я неоднократно уходил
от жены. Уходил, как правило, в пятницу, возвращался в понедельник.
На третий раз решил устроить бракоразводный процесс. Квартиру я
покинул, как обычно, в пятницу… Но в понедельник опять вернулся.
Впрочем, самое главное то, что после этого вдруг успокоился и через
месяц написал первую песню — «Потолок ледяной», которую затем
исполнил Эдуард Хиль. Через год ее пела уже вся страна.
Помните песню «Разговоры, разговоры»? Там есть такие слова:
«Разговоры-разговоры, слово к слову тянется. Разговоры стихнут
скоро, а любовь останется…». Я был в то время на подъеме. И потому
обязательно кто-нибудь затягивал меня в ресторан. Но я такой
человек, что, пока все не разойдутся, пока посудомойки не вымоют
посуду, не уходил. И вот однажды так загулял, что пришел домой
поздно. Супруга, мывшая пол, тут же устроила мне половое воспитание
— то есть хорошенько побила меня мокрой тряпкой. Утром встал —
настроение мерзопакостное, страшнее и быть не может. И в один
присест написал «Разговоры, разговоры». Благо стихи лежали тут же…
Эдуард ХАНОК, композитор
Есть у меня друг хороший, Юра. И вот однажды к нему, в Москву,
гости приехали. Нашли его на работе, а он в растерянности (дома есть
не приготовлено и не особо прибрано). Ну, повел их в цирк, а сам все
время думает: как бы жену предупредить? Сидят они все в цирке и тут
на сцену выходит клоун и показывает дудочку: «Это волшебная дудочка.
По ней можно хоть с кем поговорить». Юра думает: «Эх, была-не была!»
и выходит на сцену. Я, говорит, готов к эксперименту. И называет
номер рабочего телефона жены.
Ну, за кулисами, разумеется, натуральный телефон стоит, там вовсю
жену по «Мосфильму» разыскивают, рядом — усилитель звука.
Наконец, дозвонились. В зале тишина, на арене стоит Юра и радостно
так говорит в волшебную дудочку:
— Привет! А к нам гости приехали!
Жена:
— А ты откуда говоришь?
Юра:
— Из цирка, по волшебной дудочке…
И тут... в кромешную тишину зала падает циничное женское:
— Не пиз...и!
…Зал взорвался. Номер удался.
Валерий ПРИЕМЫХОВ, артист
Прозаик и драматург Евгений Рык выпивал в компании спортсменов. В
числе которых была женщина могучего телосложения. Как выяснилось —
гребчиха…
Разлили водку в стаканы, стали искать подходящий тост. И тут
крупногабаритная женщина грубым голосом произнесла:
— Предлагаю тост гребцов.
Все с интересом на нее посмотрели, поскольку не знали этого тоста.
— Тост гребцов ужасно прост. Раз налили — на хрен тост, — сказала
она и опорожнила стакан до дна.
Андрей ЯХОНТОВ, писатель
Я должен был помереть уже несколько раз в своей жизни. В детстве
от голода, в 29 лет — от инфаркта. И вот еще раз совсем недавно. Мы
с художником нашего театра Сашей Боровским летели в Вену ставить
спектакль. Сидим мы почти в самом хвосте самолета. Рядом со мной
симпатичная австрияночка сидит, ослепительной улыбкой отвечает на
мою «английскую» речь. А вокруг такая странная атмосфера. Чего-то
люди снуют туда-сюда, суетятся. А я не замечаю, сильно «погружен» в
свою соседку. И вдруг слышу — Саша ко мне обращается: «Олег Палыч,
падаем». Думаю, ну, это он специально меня отвлекает, но глаза при
этом все же поднимаю и вот что вижу. По проходу идет человек в
фуражке, и лицо у него, как у белого мучного червя. Он идет, идет,
идет, и его внутренняя истерика передается уже на расстоянии десяти
метров. Зашел мне за спину и что-то железкой там стал ковырять,
видать, обшивку сдирал, я уже потом это понял. И вдруг звук такой,
как будто пламя пыхнуло из-под обшивки...
Уж как нас посадили в Варшаве, я не знаю. Когда вышли, шатаясь от
шока, и увидели обугленный хвост нашего самолета — получили еще один
шок. А с нами летела одна семья «нового русского». И — видать, от
сильного испуга — он сначала заказал всем водки. Всему самолету. А
потом почему-то еще и дочка его всех обошла и каждому подарила по
расческе. И никто даже не спросил, а почему расчески-то? Но у меня
расческа эта до сих пор осталась. Причесываюсь ею постоянно.
Олег ТАБАКОВ, артист
Я закончила Ленинградскую лесотехническую академию по
специальности «Ландшафтная архитектура» с красным дипломом.
Самый-самый прикол из студенческой жизни — это то, что я пришла
сдавать государственный экзамен в валенках! Представьте: на улице
жутчайшая зима, холод, мороз так градусов 35. Даже в сыром
ленинградском метро стало сухо… Перед экзаменом я долго думала, что
же такое надеть на ноги, чтобы дойти и не замерзнуть. Думала-думала
и решилась: пойду-ка в валенках. Прихожу на экзамен — у сокурсников
глаза огромные. Они спрашивают: «Свет, ты чего ж в валенках-то на
госэкзамен пришла?» Я отвечаю: «Главное, чтобы тепло и удобно было,
а валенки как раз очень даже подходят».
Кстати, тот экзамен я защитила на «отлично». А ребята потом
прикалывались: «Это тебе «пятерку» поставили за твой неординарный
вид».
Светлана СОРОКИНА, тележурналист
Пришел я на Моховую разведать, что нужно для поступления в
Театральный институт, и, на мое несчастье, напоролся на трех
оболтусов — выпускников режиссерского факультета. В ожидании
распределения они скучали, и им хотелось хоть немного развлечься. А
тут как раз я иду в тюбетеечке.
— Вы куда, молодой человек?
— Да вот, хочу поступать...
— Вам очень повезло. Перед вами — доцент кафедры режиссуры
Свидригайлов. Послушаем юношу, Семен Семенович?
Доцент величаво кивнул. И они повели меня в угол около туалета, где
я принялся читать им «Лошадиную фамилию». Люди идут в туалет,
оборачиваются: что за идиот? А те трое стоят в сторонке с
непроницаемыми лицами и слушают. Когда я покончил с Чеховым, друг
доцента мягко заметил:
— Видите ли, Толя, вы совершенно не то читаете. У вас внешность
тюзовского героя, и вам нужен героический репертуар. Верно, Семен
Семенович?
— Да-а-а-а, — сочно протянул доцент.
Я не знал, как мне благодарить моих благодетелей.
И вот — экзамен. Захожу вооруженный до зубов и выкладываю первый
козырь — сцену смерти Андрея из «Тараса Бульбы». Ну, те «доценты»
потрудились на совесть. Они и жест меня научили делать — как в
балете. Стал я деревянным голосом читать Гоголя и бровками
поигрывать. Вскоре меня остановили и попросили переходить к стихам.
Стихотворение у меня тоже было героическое — «Светить всегда,
светить везде». Тот же широкий жест от груди — и пошло-поехало. Я
завыл лесенки Маяковского. Они остановили меня еще раньше. Чувствую,
что-то не туда идет дело. Не слышно оваций. На десерт была басня
«Волк на псарне». Я сделал жест и стал кричать на комиссию
героическим голосом, пока не услышал: «Спасибо, идите».
Я понял: это конец. И тут пришла ко мне наглость отчаяния. Мне во
что бы то ни стало захотелось продлить стояние на паркете в жутких
негнущихся ботинках. И я сказал, что хотел бы еще спеть.
— Ну что ж, спойте,— разрешил профессор Константин Павлович Хохлов,
понимая, что дать человеку перед смертью немного попеть — это акт
гуманизма.
Тут я и объявил песню «По долинам и по взгорьям», которая, как мне
казалось, давала возможность во всю мощь выплеснуться моему
героическому тюзовскому темпераменту.
Концертмейстером была милейшая дама, которая за нас всех очень
переживала. Она дала мне вступление, и я начал, но из-за волнения не
попал в нужную тональность. Я стал петь выше, чем она играла. Чтобы
показать, что это ее ошибка, а не моя, она подстроилась под меня. Я
тут же почувствовал, что что-то изменилось в музыке, и стал петь еще
выше. Следом и она это сделала, поскольку была упорной дамой. В этой
песне было очень много куплетов. И когда мы наперегонки добрались до
конца, я, задрав голову, уже выл из последних сил, со слезами
выдавливая из себя: «И останутся, как в ска-азке...» Мы оба от
чудовищного напряжения были мокрые, взмыленные, замученные.
Когда же закончилось наконец это замечательное сольное пение и я
перевел глаза с потолка на стол, то комиссии там — не было. Это меня
удивило. Потом какая-то рука снизу появилась, судорожно махнула, и я
услышал сдавленный голос:
— Вы-ве-ди-те его… У-бе-ри-те… этого че-ло-ве-ка!..
Они буквально валялись от хохота. У дам текла по лицам размазанная
тушь. Профессор Хохлов тяжело дышал, как рыба, выброшенная на берег.
Оказывается, они давно мне кричали «хватит!», но я так был увлечен,
что ничего не слышал.
Ну и что же в результате? — спросите вы. Неужели меня приняли после
всего, что я натворил? Да, приняли. И Хохлов потом признался, почему
он взял меня. Просто ему показалось, что такого идиота он давно не
встречал. А это амплуа на сцене тоже требуется.
Анатолий РАВИКОВИЧ, артист
Известный «банный эпизод» фильма «Ирония судьбы или С легким
паром» снимался ночью в холодном коридоре «Мосфильма», как раз
накануне моего дня рождения… Для согреву в «холодном подземелье» и
пущей «жизненности» сцены все мы (Андрей Мягков, Георгий Бурков и
Александр Белявский) пронесли с собой на съемку по пол-литра и
подменили ими реквизиторские бутылки с водой. Надо заметить, что
пиво по замыслу режиссера было не бутафорское, а настоящее и даже
неразбавленное. Сняв первый дубль и ощутив неслыханный творческий
подъем, мы потребовали второго дубля, совершенно забыв, что при
питье разных напитков ни в коем случае нельзя занижать градус. Надо
ли говорить, что мы не просто захмелели... После третьего дубля
Эльдар Рязанов учуял неладное — не учуять было практически
невозможно. Раздражение и ярость режиссера не смог бы описать никто.
На следующий день все, «почти свеженькие», явились на повторную
съемку, и до ее начала были подвергнуты тщательному «таможенному
досмотру». Для верности Эльдар Александрович еще раз откупорил все
реквизиторские водочные бутылки и с пристрастием нюхал содержимое,
дабы самолично убедиться, что там вода и никто его не водит за нос.
А во время съемки мы старались вовсю: шумели, орали, шатались —
делали все возможное, чтобы искупить вину и ублажить режиссера.
«Стоп! Снято!» — прозвучал наконец под утро усталый, но, как всем
показалось, довольный голос Рязанова, что дало нам силы подойти к
нему и робко намекнуть, что по нашему просвещенному мнению,
материал, снятый вчера и сегодня, не смонтируется, ибо вчера был пир
естественности, а сегодня потуги актерского мастерства.
Рязанов ответил, что ему, наконец-то, предоставится случай
проверить, с какими артистами он имеет дело, ибо иначе проще было бы
взять на эти роли людей под забором.
Мы виновато удалились. А в картину таки вошли кадры, снятые в первую
ночь!
Александр ШИРВИНДТ, артист
Сцена бани в «Иронии судьбы…» снималась в холодном павильоне
«Мосфильма», и для сугрева актеры принесли настоящей водки. Узнав об
этом, Рязанов страшно разозлился, и на следующий день всю честную
компанию подвергли тщательному таможенному досмотру. Подозрительный
Эльдар Александрович лично откупоривал бутафорские бутылки и с
пристрастием нюхал содержимое. Но все-таки не уследил: в начале
одной из банных сцен стоят две бутылки водки, а в конце — три. Как
бутылка туда попала, уму непостижимо, кадр-то был непрерывным. Я
всегда считал, что моя детская вера в Деда Мороза осуществилась в
лице Рязанова. Он сделал невероятный подарок, который мне дорог и
согревает сердце до сих пор.
Александр БЕЛЯВСКИЙ, артист
Раньше я часто выступал с большими чтецкими программами. Читал
стихи. В 70-е годы я подался на заработки на Сахалин. Мне надо было
заработать две тысячи рублей на ремонт квартиры. Должен был сыграть
60 концертов — хоть умри, но сыграй! И вот привозят меня в 10 утра в
школу. Пустой зал, только в первом ряду сидят мал-мала меньше — от 6
до 11 лет. И с ними учительница. А у меня серьезная программа —
Пастернак, Ахматова... Батюшки, что я буду с этими детьми делать?! Я
спрашиваю: «Дети, вы меня знаете?» Они хором отвечают: «Не-е-е,
дядя». «Может, вы видели фильм «Человек-амфибия»? Плавал там один
все время, а я был плохим доном Педро и его ловил». Слава Богу, один
нашелся: «Помню». Это меня вдохновило, а что делать: надо ведь все
равно на сцене хоть час продержаться. И стал я деткам читать сказку
Пушкина о Золотом петушке: «В три-и-и-и-и-девя-я-я-том
ца-а-а-а-рстве», — подвываю, чтобы растянуть время. Сроду так не
читал. Сказка ведь короткая: если ее читать нормально, то минут на
семнадцать. Вдруг, бум! Один ребенок заснул, не дослушав, и упал со
стула. Вот такой успех у меня был… С тех пор всегда своим детям
читаю на ночь стихи.
Михаил КОЗАКОВ, артист
