Эта история произошла с одним нашим народным артистом в
шереметьевском аэропорту. Очевидцев было двое — Володя Козлов и я.
Дело было так. Прошли мы таможенный и пограничный контроль. До
вылета еще минут сорок. Кто пивко попивает, кто просто так
слоняется. Я сижу, ковыряюсь в видеокамере. Вдруг в кресло рядом со
мной падает Володя в приступе нездорового, с трудом подавляемого
смеха. Тычет куда-то пальцем и выдавливает из себя:
— Там такое... такое...
— Где?
— В сортире! Я протянул ему бутылку пепси, он отхлебнул, отдышался:
— Войдешь в сортир — там наш слева стоит в предбаннике. Ты только не
расколись, не спугни чувака.
Вхожу в туалет. Слева у стены, спиной ко мне стоит наш и бубнит
что-то себе под нос. Ничего смешного. Рядом с ним, согнувшись, Толя
Иксанов — заместитель директора — завязывает шнурок на ботинке.
Видно, опоздал я на репризу, А наш бормочет одну и ту же фразу:
— Еле работает, твою мать, еле работает...
Толя вышел, а я решил по-бытовому оправдать свой приход и пошел в
сторону кабинки. В это время наш слегка повернулся, и я все увидел.
Знаете, бывают такие большие черные электророзетки на 380 вольт? В
них обычно включают полотеры. Розетка эта прикрыта крышкой на
пружине — от любознательных. Так вот, стоит наш и сушит руки под
этой розеткой — как бы подставляет ладони потокам воздуха. Мы
встретились глазами, и наш завелся:
— Ты представляешь, международный аэропорт называется! Сарай!
Бардак! Она же почти не работает, эта фигня. Е-е-е-ле-еле! — И он
начал щелкать пластмассовой крышкой, будто это тумблер. — Нет, я
тебе так скажу: не только этого аэропорта, и этого города — этом
страны не должно быть на карте!.. Неужели нельзя было повесить
табличку: «Извините, еле работает»?! Нужно взять глобус, зарисовать
нас белой краской написать вместо названия страны: «Не работает». И
все, и нет нас ни географически, ни политически. И изъять всякие
упоминания о нас из всех энциклопедий. — И вдруг очень просто, без
пафоса добавил: — Да нет, она почти не работает... ну так —
еле-еле...
Он продолжает делать пассы руками под электророзеткой, а я чувствую,
что сейчас начну ржать, поэтому направляюсь к выходу.
До сих пор не дает мне покоя одна мысль: как понимать эти «еле
работает» и «почти не работает»? Значит ли это, что розетка пусть
чуть-чуть, но работала, хоть немного, но сушила? Вот в чем вопрос!
Юрий СТОЯНОВ, артист
Одесса все-таки странный город. Почему-то поезд приходит в четыре
тридцать утра. Зверски хочется спать. Зима. Конечно, ни такси, ни
трамвая. Добираешься до знаменитой «Лондонской». Горит одна
лампочка, и за конторкой старик портье, мы знаем друг друга десять
лет. Делает вид, что не узнает.
— Номер с ванной.
— Броня есть?
— Нет брони. Какая еще броня?
— Нет брони — нет номера. Что мы будем устраивать с вами оперу?
— У вас половина номеров пустые! Вот на доске ключи.
— А, может быть, гости ушли гулять...
— В пять часов утра? В феврале?
— Вы их будете учить?.. Ну, хорошо. Нате вам ключ, товарищ Олеша, вы
надолго или как в прошлом году?
— Давайте ключ. И какого черта вы со мной резонились?
— Боже мой! Надо же понимать. Пять часов утра. Скука. Хочется
поговорить с человеком.
Юрий ОЛЕША, писатель
В течение нескольких дней Пугачеву терзали уговорами возложить
цветы к Вечному огню… Она купила огромный букет, и мы поехали к
монументу. Там нас уже ждала огромная толпа народу.
Мы медленно двинулись к мемориальной плите. Я шел совсем рядом с
Аллой, касаясь ее локтя, и она, почти не разжимая губ, произнесла:
— Смотри, сейчас что-то произойдет.
Мы подошли к огню, Алла медленно наклонилась, чтобы положить
букет... и в этот момент погасло пламя. Повисла напряженная тишина.
Газ продолжал выходить из трубы, один из караульных ожил и нервно
начал чиркать спичками. Кто-то из наших музыкантов поднес зажигалку,
и мы еле успели отпрянуть от высокого столба пламени.
— Ну вот, я же говорила. Не надо было... Я же не хотела, — бормотала
Пугачева сердито. Если бы все это происходило в средние века, ее
непременно сожгли бы на костре...
Олег НЕПОМНЯЩИЙ, администратор А. Пугачевой
Кинорежиссер Стивен Спилберг приехал в Москву. По всему миру он
искал актера для нового сценария. И вдруг случайно в картотеке
«Мосфильма» он нашел подходящего. Парня привезли в «Метрополь».
Режиссер представился:
— Ай эм Стивен Спилберг.
— Да, да, конечно, я знаю...
Спилберг сказал помощнику:
— Переведите ему, что сценарий хороший, роль замечательная, Канны,
«Оскара» — гарантирую.
Актер, не веря своему счастью:
— Да я тут... в областном театре... зайчиком...
— Переведите ему: полтора миллиона долларов его устроит?
У парня перехватило дыхание:
— Сколько? Да я... Да что вы!.. Ой, спасибо вам большое!
— Ну, если возражений нет, то в конце декабря начинаем снимать. Тут
с лица нашего актера сползла улыбка, и он твердо сказал:
— В конце декабря не могу. У меня — елки.
Борис БРУНОВ, конферансье
Однажды, когда мы с группой юмористов побывали в Германии,
Александр Ширвиндт сказал: «У меня поручение от жены. Пойдем купим
клей для ресниц нашим бабам».
А мы по-немецки знаем одно слово — «ауфидерзейн». Как же им
объяснить, что нам нужен клей для ресниц? Придешь в магазин, скажешь
«ауфидерзейн», а тебе ответят: «Ну и гуляй со своим ауфидерзейном».
Ширвиндт обнадежил: «Не волнуйся! Я умею с ними разговаривать!» Если
бы я знал, как он умеет, я бы в жизни не пошел с ним в магазин. А
поскольку его партнер Михаил Державин знал, что будет происходить,
он остался на улице.
Итак, мы зашли. Ширвиндт позвал продавца: «Э-э-э! Э!»
Немец подошел на цыпочках, крадучись, из чистого любопытства: «Мол,
сумасшедшие или глухонемые?» Он же не знал, что перед ним звезды
русской эстрады! Он подошел — они настоящие профессионалы! — и задал
профессиональный вопрос. Он нас спросил: «А-а-а-э-и?»
Ширвиндт обрадовался: «Видишь, он все понял!» И дальше он
пантомимически начал изображать клей для ресниц. Он облизал палец —
это клей. Потом этим пальцем показал на глаз — это «для».
Я таких беременных глаз, как у немца, не видел никогда. У него были
глаза беременного краба. А этот солидный человек, тыча слюнявым
пальцем в глаз, продолжал: «Э-э-э — вот это, понял, ресницы?»
Я сказал:
— Шура, пойдем, он сейчас психушку вызовет. Ширвиндт не
успокаивался:
— Подожди, я ему точнее объясню.
— Как? Еще точнее?!
Ширвиндт все-таки позвал Державина и, указывая на него, сказал
немцу:
— Май вумен!
Немец присел чуть-чуть, а Ширвиндт послюнявил чек и наклеил его на
глаз Державину. Если б я их не увел — все, психушка! Причем, увезли
бы немца.
Михаил ЗАДОРНОВ, писатель-сатирик
Однажды я в театре играл сказочную Бабу Ягу. А по пьесе в один
момент должен был выбежать кот и крикнуть: «Баба Яга убежала!» Я же
в это время с самой верхотуры корчу рожи и ору: «Ага! У-у! Все равно
вы меня не поймаете!»
Но «Кот» заболел, срочно ввели другого актера. Мы его уговаривали:
«Ты только не волнуйся, ходи, мяукай, а текст мы тебе подскажем,
если что». В общем, настроили новичка должным образом. Настает
очередь этой сцены. Выбегает Кот, мандражирует, конечно, так, что
кажется подмостки ходуном ходят под ним. В таком состоянии он
страшно мяучит и вдруг орет на весь детский зрительный зал:
— Гага Яба убежала!
Как я не свалился сверху, до сих пор не пойму. Все актеры на сцене
задохнулись в беззвучном смехе, кто скатился под стол, кто уполз за
пенек. Какими усилиями воли доиграли спектакль — одному Богу
известно.
Алексей БУЛДАКОВ, артист
Сидели мы как-то с актером Зиновием Гердтом, и я влупил цитату из
Канта: «Надо жить так, чтоб каждый твой поступок был вменен в
качестве всеобщего закона». «Минуточку», — сказал Гердт и вышел
куда-то. А вернувшись, сказал: «Митя, вспомнил еще из Канта:
мочеиспускание, Митя, — это единственное из наслаждений, после
которого не мучат укоры совести».
Дмитрий ДИБРОВ, телеведущий
У меня в квартире стоит деревянное распятие в человеческий рост.
Оно из кинофильма «Христос приземлился в Гродно», где я снимался.
Мне его, завернутое в сукно, принесли члены съемочной группы прямо к
вагону поезда, когда я уезжал из Минска. Сказали: «Это тебе в
подарок». В купе оно не поместилось, и мы его поставили в тамбуре. И
вот только отъехали, как в дверь раздается стук и входит милиционер.
— Это вы везете то, что стоит в тамбуре? — спрашивает.
— Да, — говорю, — я.
— А что это такое? Скульптура?
— Скульптура.
А он:
— Я сначала испугался, потом пощупал, пощупал, смотрю — твердое. А
это кто?
— Ленин, — отвечаю не моргнув глазом.
— Точно! Я сразу догадался: щупал лицо и чувствую — борода...
Помолчал и спрашивает:
— Это вы, куда — на выставку?
— Нет, — говорю, — я его дома поставлю.
— Как — дома?
— А что, вы считаете, что ставить скульптуру Ленина дома —
неприлично?
— Да нет, нет! Я вообще говорю... — Он вышел из купе, и больше мы
его не видели.
Да простит меня Христос: я был вынужден разыграть таким образом
милиционера, чтобы не иметь в те советские годи неприятностей...
Лев ДУРОВ, артист
Однажды в ресторане за мой столик подсели подвыпившие мужчины.
Узнали и стали показывать на меня пальцами: «О-о, смотри, кто
сидит!» Стали вспоминать, как моя фамилия. Один говорит: «Я помню,
он поет «Из полей доносится: налей!» Другой обрадовался: «Вспомнил!
Лемешев?!»
Лев ЛЕЩЕНКО, певец
После окончания Щукинского училища меня взяли в Театр имени
Ленинского комсомола, где я играю до сих пор. Первой ролью был
Лермонтов по очень неплохой пьесе Чеботаревской. Там по ходу
действия возникали знаменитые литературные персонажи — в частности,
Печорин и Грушницкий. Как известно, их дуэль проходила на скале, и
убитый падал вниз. То же повторялось и у нас на сцене (разумеется,
скала была бутафорской). После выстрела актер, игравший Грушницкого,
должен был согнуться, точно от боли: в этот момент выключали свет, и
в темноте «подстреленный» в темпе спускался со скалы... Но в тот
раз, о котором рассказываю, софиты включились быстро, и зрители
увидели, как «покойник» преспокойно спускается вниз по лестнице. В
зале грохнул смех. Пришлось дать занавес.
Александр ЗБРУЕВ, артист
